Клуб -> Статьи, публикации, новости -> 281-286. Форумы клуба Гамблер

Здравствуйте, гость

Весь список · Клуб · Игры разума · Бридж · Клетки · Преферанс · Белот · Апчеки · Нарды · Домино · Покер · Очники · Технический

Все темы | Ответить | Новая тема | Новый опрос

Страницы: (29) « Первая ... 27 28 [29] ( К 1-му непрочитанному )

» Статьи, публикации, новости, аналог флеймовской темы, но без политики

Подписаться | Сообщить другу | Версия для печати

» 18/02/2014, 00:55, Меф

10 самых беспощадных экспериментов над крысами, которые открывают нам много нового про людей

Крысы наряду со свиньями, обезьянами и политиками физиологически и интеллектуально близки к человеку. Поэтому для ученых одно удовольствие над ними издеваться. Грызуны к этому привыкли и зачастую превращают научные эксперименты в веселый крысиный балаган.

Тут - http://vk.com/wall-50106785_6381

» 26/02/2014, 16:49, Меф

Зеркальные нейроны, альтруизм, интуитивная нравственность и другие странные вещи

()

...
Всем доводилось переживать нечто подобное. Но почему мы можем это делать? Почему можем понимать переживания совершенно чужих нам людей? Почему в кино мы покрываемся гусинной кожей, хотя в уютном зале нам абсолютно ничего не угрожает? почему мы переносим на себя чувства других людей?

Ответ прост: мы сочувствуем, потому что чувства других (истинные или показанные в кино) вызывают в нас такие же чувства. В высшей степени вероятно, что это относится не только к людям. Сестра макаки-резус Фавны, как наблюдал Франс де Вааль в исследовательском центре Медисоне, тоже сопереживала страданиям и страху Фавны. (об этом речь шла несколькими главами выше - ред.моя) Но как ни самоочевидно сочувствие другим и подражание чувствам - для науки эти феномены до последнего времени оставались полнейшей загадкой. Человек, который дал на эти вопросы убедительный научный ответ, как это ни удивительно, почти никому не известен за пределами узкого круга специалистов.

Джакомо Риццолатти часто и охотно сравнивают с Энштейном: всклокоченные седые волосы, седые усы и лукавая детская улыбка. Но сходство этих людей не только внешнее. Для многих учёных, занимающихся исследованием мозга, энергичный итальянец является ведущим специалистом в этой области, человеком, сумевшим сделать прорыв в новое измерение.

Многие коллеги долгое время считали второсортным выбранный им объект исследования - в течении более двадцати лет Риццолатти занимался функциями нервных клеток, управляющих механическими действиями, так называемыми "нейронами действия". Считалось, что это очень скучная область, ибо двигательную кору, запускающую механические движения, рассматривали как сравнительно неинтересную, тупую часть мозга. Что может быть интересного в простых движениях, если мы можем изучать такие сложные сферы, как язык, интеллект или мир чувств, - так считали большинство учёных.

Так было. Однако в 1992 году наступил перелом. Причём наступил неожиданно. Риццолатти работал в Парме, в старейшем европейском университете. В начале девяностых Риццолатти и работавшие под его руководством коллеги занялись весьма необычным проектом. Всем известно, что определённые поведенческие акты обладают "заразительностью". Смех, зевота, положение тела и осанка собеседника могут подействовать так,что и другие начинают подражать этим действиям. То же самое наблюдается у обезъян. Некоторые их виды просто славятся способностью "обезъяничать".

Однако исследователи рещили взять в качестве модели вид макак, который как раз отличается тем, что НЕ склонен к подражательству. Риццолатти и его молодые сотрудники Галлезе, Фогасси и Пеллегрино вживили электроды в мозг обезъяны. Потом перед ней положили на пол орех и наблюдали, как разряжается нейрон двигательной коры, когда животное схватило орех.

Пока всё шло нормально. А потом случилась сенсация. Учёные поместили эту же обезъяну за стеклянную перегородку, откуда она не могла достать орех, а сотрудник Риццолатти на глазах у макаки поднял с пола орех. Что же при этом произошло в мозге обезъяны? Когда она смотрела, как кто-то другой забирает её орех, в её мозге разрядился тот же нейрон, как и в ситуации, когда она сама подбирала с пола орех. Рука обезъяны не двигалась, но мысленно обезъяна выполнила то же самое действие.

Учёные не верили своим глазам. Независимо от того, выполняла ли обезъяна реальное действие или мысленно следовала движениям человека, разряжался, то есть работал, один и тот же нейрон.

Никто и никогда до Риццолатти не наблюдал, как мозг симулирует движение, которое не осуществляется в реальности. Первым понял, что происходит, Леонардо Фогасси. Но слава досталась всей команде, а Риццолатти придумал новый термин. Нервные клетки, которые при пассивном подражательстве демонстрируют такие же ответы, как при реальных движениях, он назвал зеркальными нейронами.

Родилось новое заклинание. Тотчас многие учёные - сначала в Италии, а потом и в других странах - бросились изучать зеркальные нейроны. Если окажется верным, что и человеческий мозг не делает различий между тем, что переживает, и тем, что мы внимательно наблюдаем и чему сочувствуем, то здесь ли кроется ключ к пониманию нашего социального поведения?

По крайней мере эти нервные клетки являются важными структурными элементами мозга. Зеркальные нейроны расположены в префронтальной коре, в области, называемой островком. Этот островок есть, правда, нечто совершенно иное, чем "социальный центр", вентромедиальная область, о которой речь шла до сих пор. (автор делает отсыл к предыдущим главам - ред.моя) Это тоже ясно, ибо зеркальные нейроны занимаются бессознательным ощущением, а не сложным планированием, принятием решений или осознанными волевыми желаниями.

Как взаимодействуют между собой области мозга, пока неизвестно. Научный мир был ещё сильнее наэлектризован, когда Риццолатти с помощью методов визуализации удалось показать, что зеркальные нейроны у человека (и это было показано со всей очевидностью) находятся вблизи центра Брока, одной из двух областей мозга, отвечающих за формирование речи.

Недавно учёные Гронингенского университета в Нидерландах открыли весьма интересную связь между слуховым восприятием шумов и разрядами зеркальных нейронов. Люди, слышащие шипение открываемой пивной бутылки, реагируют так же, как если бы они сами её открывали. Одного только знакомого звука достаточно, чтобы пережить ситуацию целиком. Испытуемые, у которых в этом опыте была особенно сильно выражена активность мозга, утверждали, что они особенно хорошо могут ставить себя на место других людей.

Другие исследователи, в США, изучали детей, не склонных реагировать на обращение окружающих. Было установленно, что дети с аутистическими нарушениями, очевидно, страдают от недостаточной функции зеркальных нейронов. Эти нейроны у них либо активируются слабо, либо вообще не активируются.

Пока не ясно, подтвердится ли в дальнейших экспериментах надежда на то, что именно зеркальные нейроны являются режиссёрами наших чувств. Исследования в этой области только начались. Однако велика вера в то, что понимание функции зеркальных нейронов внесёт вклад в понимание нашей способности к сочувствию, в понимание природы нашей речи, социального поведения и нравственности.

Если зеркальные нейроны разряжаются как при собственных действиях, так и при наблюдении действий других людей, можно с полным правом предположить, что воспроизведение чувств других людей зависит от собственной способности к восприятию. Тот, кто чувствителен по своей природе, обладает наилучшими предпосылками чувствовать других. Но, как сказано выше, предпосылки, используются они или нет, - это совсем другой вопрос. Возможно, деятельность зеркальных нейронов объясняет лишь техническую сторону присущей всем нам способности к нравственности. Исследование этой способности могло бы показать, как функционирует наше сочувствие, то есть позволило бы описать процесс, который Кант считал полностью непознаваемым. Чего пока недостаёт, так это ответа на вопрос: почему сопереживание и сочувствие вознаграждается так сильно, что из них выводят рекомендации и даже строгие правила поведения.

В истории нашего вида мораль служила для регулирования социальной жизни группы. Чтобы жизнь была возможна, членам группы необходимо полагаться друг на друга и воспроизводить чувства, а возможно, и мысли других членов группы. Очевидно, зеркальные нейроны способствовали альтруистскому поведению. Корни альтруисткого поведения так глубоки, что люди не только помогают другим, но и считают это высоким для себя вознаграждением. Мы наполняемся радостью, если удаётся успокоить плачущего ребёнка, радуемся оттого, что обнимаем его и гладим, а если повезёт, то и оттого, что он снова рассмеётся. Сочувствие - это заложенный в каждом здоровом человеке инстинкт. Судя по всему, эти нравственные восприятия возникли первыми, моральные принципы были разработаны позже.

Но откуда берётся чувство вознаграждения? Почему мы становимся счастливыми, когда приносим счастье другим? И почему нравственное поведение приносит удовлетворение? Если просить об этом специалиста по исследованию мозга, он скорее всего покажет нам маленький, но очень и очень особенный участок мозга, о котором речь шла в главе о наших чувствах, - миндалину. Это центр удовольствия и фрустрации. Кроме того, миндалина исследована лучше, чем зеркальные нейроны. Взгляд на дружелюбные лица, как было показано в многочисленных исследованиях, вызывает сильную реакцию в левой миндалине. При этом у человека возникает радость и хорошее настроение. Суровые и угрожающие лица, напротив, вызывают реакцию в правой миндалине, при этом у наблюдающего эти лица человека возникает страх и портится настроение. Эти поучительные результаты были наглядно продемонстрированы магнитно-резонансными томографами. Разумеется, магнитно-резонансная томография даёт моментальные снимки, а не фильм. Но то, что принесение радости другому человеку приводит нас в хорошее настроение можно считать достоверным фактом.

Улыбка и радостное выражение лиц других людей уже достаточно вознаграждает нас за добрый поступок. Таким образом, добрый поступок приводит в хорошее настроение в первую очередь тогда, когда человек может увидеть или по крайней мере хорошо представить результат своего доброго поступка на лице другого человека.

Таким образом, альтруистское поведение зиждется на самовознаграждении. Добрые дела вознаграждаются для меня, для сообщества, если оно считает себя единым целым. Вероятно, это тот самый пункт, который был недостаточно оценен Кантом. Он считал, что дружелюбие из чувства долга является более нравственным, чем дружелюбие от склонности или расположения. Нельзя полагаться, устверждал Кант, на чувство радости и удовольствия. Нельзя сказать, что это совершеннейшая ошибка. Но можно ли полагаться на чувство долга? В сомнительных случаях человеку становится хуже. Ибо исполненный долг не вызывает и доли той радости, какую испытывает человек, доставивший радость другому.

До Канта многие философы обосновывали мораль и нравственность как долг перед Богом. Тот, кто жил и поступал по Божьим заповедям, считался нравственным, его жизнь была праведной. Кант освободил нравственность от долга человека перед Богом. Человек должен не богу, а самому себе. Это было главным пунктом его представления о "нравственном законе во мне".

С психологической точки зрения это означает следующее: хочу я вести себя нравственно или нет, есть вопрос самоуважения. И здесь Кант, без всякого сомнения, абсолютно прав. Правда, мне всё же кажется, что радость от сотворения добра более человечна, нежели долг творить добро. Но нравственностью это сотворение добра становится, только когда опыт радости я кладу в основу всеобщих правил дружелюбного поведения, исходя при этом из самоуважения.

Надо оговориться: степень добродетели зависит от общества, в котором человек пребывает. С категорическим императивом далеко не уедешь в тюрьме или, скажем, в Бронксе. Здесь понятие самоуважения сталкивается с потребностью и необходимостью самоутверждения. Тем не менее в основном всё же считается, что способность к нравственности является важной составляющей человеческой личности. Общество, не различающее категории "добра" и "зла", - это самое худшее, что можно себе представить, если его вообще можно представить.
...
Дырка в черепе Финеаса Гейджа кое-что говорит нам о находящихся в мозге центрах, контролирующих нравственность. Зеркальные нейроны показывают, как функционирует наше сочувствие на уровне нервных клеток. Но ни один химический процесс сам по себе не организует и не создаёт склонность, любовь и ответственность. Это делаем мы сами, и не в последнюю очередь потому, что это вознаграждается. Единственный вопрос, который нам надо прояснить: приобретаем ли мы в течении жизни знание о том, что добродетель вознаграждается, или это знание врождённое? Появляемся ли мы на свет с готовым "нравственным законом", как утверждал Кант? В любом случае большинство из нас всегда может без долгих размышлений сказать, хороший или плохой тот или иной поступок. Очевидно, что в таких случаях мы чувствуем это интуитивно. Но какое отношение это имеет к "интуитивной нравственности"?

» 26/02/2014, 21:25, Меф

ЛЮБОВЬ

Прехт Р.Д. ()

...
В конце 60-х Умберто Мутарана и его ученик Франсиско Варела выдвинули гипотезу аутопоэза (самосотворения). Мутарана объяснял жизнь как "систему, которая сама себя порождает и организует". Как мозг сам производит материю, которой потом занимается, так и организмам приходится постоянно и непрерывно заниматься тем же, чтобы, сохранив жизнь, воспроизводить себя.
В 1969 году Мутарана высказал свои мысли на конференции в Чикаго.

Когда Никлас Луман услышал о теории аутопоэза, она сразу его заинтересовала, так как чилийский учёный не только описал самосотворение жизни и мозга, но и по-новому определил термин "сообщение".
Тот, кто общается, утверждал Мутарана, не просто передаёт информацию. Скорее он - с помощью своего постоянно и непрерывно творимого языка - организует систему. "Не так ли обстоит дело и с социальной системой, - подумал Луман, - с аутопоэтической системой, возникающей посредством языкового (то есть символического) общения (коммуникации)?"

Само использование понятия "коммуникация" в социологии уже стало революцией.
До Лумана социологи говорили о людях, нормах, социальных ролях, об институциях и поступках. Но Лумана не занимают люди: в обществе происходит общение, коммуникация. И по большому счёту не важно, кто при этом вступает в коммуникацию. Решающим является другой вопрос: каким результатом заканчивается коммуникация, к чему она приводит?

В человеческом обществе обмениваются не вещество и энергия, как среди бактерий, - обмениваются ожидания. Но как именно они обмениваются? На какие ожидания рассчитывают участники коммуникации? Что из этого возникает? Каким образом в процессе коммуникации так обмениваются ожиданиями, что возникают современные социальные системы, каковые в дальнейшем функционируют стабильно и независимо от иных влияний: такие системы, как политика, экономика, право, наука, религия, воспитание, искусство или любовь.

Любовь, по Луману, тоже социальная система, построенная из ожиданий, или, точнее, их далекоидущих, ожидаемых и потому чётко зафиксированных ожиданий, то есть из кодексов.
Книга Лумана "Любовь как страсть" («Liebe als Passion», 1982) - это книга об истории и современном состоянии кодексов любви. То, что мы сегодня понимаем под любовью, считает Луман, является чувством в меньшей степени, чем кодексом, очень, впрочем, буржуазным кодексом, возникшем в конце XVIII века.

Фраза "Я люблю тебя!" содержит нечто намного большее, чем изъявление чувства, как, например, в предложении "У меня болит зуб". В первой фразе имеется в виду целая система обещаний и ожиданий. Тот, кто уверяет в своей любви, обещает, что считает своё чувство надёжным и что будет заботиться о предмете своей любви. Что он готов, как любящий человек, вести себя так, чтобы его любовь в глазах окружающих выглядела как того требует наше общество.

Потребность в любви возникает из определённого рода самооценки. Чем меньше человек зажат тесными рамками общества и чем менее устойчиво его положение, тем сильнее его потребность ощущать себя особенным - индивидом. Однако современное общество делает эту задачу индивида весьма затруднительной. Общества распадаются на отдельные социальные системы, аутопоэтические миры, озабоченные лишь самовоспроизведением и сохранением системы.

В описаниях Лумана системы ведут себя в точности как организмы по условиям дарвинизма. Ресурсами окружающего мира эти системы пользуются для того, чтобы продлить своё существование. В такой ситуации для индивидов остаётся мало места.

Десять лет работы в органах государственного управления позволили Луману убедиться, что социальные системы противоречат всякой индивидуальности. Единичный человек сегодня разорван на части: он отец или мать семейства, он исполняет определённую роль на работе, он играет в кегли или в бадминтон, он член интернет-сообщества или сосед, он налогоплательщик и бывший супруг.

Сохранить целостную индивидуальность в таких условиях непросто. Не хватает подтверждения, в зеркале которого единичное индивидуальное могло бы увидеть себя целиком, то есть как неделимого индивида.

Такое целостное представление о себе - по Луману - даётся человеку любовью; такова её функция.
Такая вот редкая и поэтому маловероятная форма коммуникации, но при этом совершенно нормальная. Соответственно такому определению любовь есть нормальная невероятность найти своё счастье в счастье другого. Образ этого другого, который рисует себе любящий, настолько сильно изменён и искажён, что любимый человек ускользает от "нормального" наблюдения.
Это неотъемлемое качество, присущее только любви: влюблённый видит улыбку, но не замечает недостающих зубов. Луман пишет об этом с неподражаемой трезвостью: "Внешнее разрушается, внутреннее напряжение обостряется (в смысле становится более интенсивным). Стабильность отныне обеспечивается лишь личными внутренними ресурсами".

Процесс, в котором любящие согласовывают друг с другом свои ожидания, является очень трудным, ибо он в большей мере подвержен разочарованиям. Как нарочно, самый хрупкий из этих кодексов - и в этом величайший парадокс любви - должен гарантировать высшую меру стабильности. Чем в большей степени любящий может быть уверен в том, что его ожидания стабильности оправдаются, тем свободнее становятся любовные отношения, тем меньше в них напряжения (не важно, в плохом или хорошем смысле). Совершенно согласованные ожидания ожиданий надёжны, но не стимулируют: они затушёвывают невероятность, предающую прелесть отношениям. Романтическая идея любви как сочетания чувства, полового вожделения и добродетели, по Луману, есть завышенное к ней требование.
Найти вообще какой-то смысл в мире другого человека, при этом всего лишь на время, - это и так уже слишком много.

На этом месте стоит ненадолго остановиться, чтобы задать вопрос "зачем?", на который Луман не даёт ответа. Почему безудержное вожделение, возникающее на первых порах любовных отношений, не сохраняется надолго? Почему изнашивается желание? Неужели это действительно всего лишь вопрос просчитанных ожиданий ожидания? Может, стремление к другому человеку исчерпывается только при таких любовных отношениях, когда плохо функционирует коммуникация, или, по-другому, согласование ожиданий? То есть в плохих любовных отношениях? Но нет ли здесь иных причин, оказавшихся вне поля зрения Лумана, например причин биохимических?

Лумана подвергали острой критике за то, что он исключил из рассмотрения биологию и её влияние на наши чувственные миры. Например, бременскому исследователю мозга Грехарду Роту совершенно непонятно, почему такие социологи, как Луман, не рассматривают человека как биологический индивид.

Возражение Лумана на эти обвинения было абсолютно невозмутимым: пока специалисты по мозгу соединяют между собой нейронные пучки, а не ожидания, социологи могут со спокойной душой соединять между собой ожидания, а не нейронные пучки.
Именно здесь, по Луману, находится водораздел между фукционально-самостоятельными системами биологии и социологии: существенно то, что существенно именно в данной системе.

Тем не менее следует заметить, что Луман - с точки зрения биологии - в своём понятии любви смешивает несколько различных состояний сознания. В оправдание можно сослаться на то, что упомянутое понятие любви не слишком сильно вводит в заблуждение, если рассматривать его в общественном контексте. Но это ничего не меняет в том факте, что используемое Луманом в самом общем смысле понятие любви, как потребности в "самоопредставлении" в глазах другого человека, не только в билогическом, но и в социально-релевантном отношении представляет собой лишь один случай из множества других.

Луман не ведёт речь о чувстве первой влюблённости. Увлечься кем-то - это совершенно необязательно утвердиться в глазах объекта увлечения. В противном случае любовь подростка к какой-нибудь поп-звезде была бы вовсе лишена смысла, какового в ней, вероятно, и без того нет. Секс необязательно означает потребность в ощущении собственной цельности. Если для одного или одной суть любви заключается в сексе, то другой или другая могут избегать такой трактовки. Вместо отыскания собственной идентичности часто, напротив, преобладает стремление к некой роли, к решению трудной шарады, которое облегчается половым возбуждением.
...
Следует различать чувственную и духовную любовь, а также нравственный императив: например, христианскую заповедь "возлюби ближнего своего, как самого себя".

В наличии смысла в последнем утверждении, которое в разных формах встречается и в других религиях, можно, однако, усомниться. Любовное чувство не может возникнуть по требованию, посему такие призывы в качестве защиты нравственности представляются довольно сомнительными. "Уважай ближнего, если не можешь его полюбить". Вероятно, такое требование не было бы чересчур завышенным.

В настоящее время в исследованиях поведения слово "любовь" не употребляют, разделяя её на "сексуальность" и "привязанность". К своеобразным представлениям исследователей поведения относится, например, представление о том, что оценку особой способности человека к любви можно вывести на основании изучения длительного моногамного партнёрства. Здесь сразу возникает троякая проблема: из рассмотрения полностью выпадает то, что называют родительской любовью. Это весьма сильное чувство между матерью и детёнышем назвали привязанностью и подозрительно быстро смахнули со стола.

Следующий вопрос: почему пожизненное моногамное партнёрство в животном мире не считается любовными отношениями? Например, по этому критерию гиббоны и хищные птицы способны к любви, а шимпанзе и утки - нет.

И наконец, надо сказать, что люди вступают в немоногамные любовные отношения, и, вероятно, делают это с эпохи палеолита, если не раньше, когда биологический отец достаточно часто оставался неизвестным.

Моногамия людей, как можно не без основания предположить, возникла позже, чем любовные чувства, но никак не наоборот! Излюбленная биологическая теория о том, что эволюция изобрела "любовь" как "социальную связь" только для того, чтобы обеспечить человеку длительное время для воспитания потомства, сегодня многими оспаривается.

Понятие любви в биологии не определено. Смелее всех здесь снова оказались исследователи головного мозга. По меньшей мере им известны участки мозга, отвечающие за половое влечение, - в первую очередь это гипоталамус. Знаменательно однако, что у женщин и у мужчин при этом работают разные ядра. У женщин бал правит вентромедиальное ядро, а у мужчин - преоптическое ядро. Эти ядра регулируют чувственное желание. (Некоторые нейробиологи видят в этом причину того, что мужчина в большей степени, чем женщина, возбуждается от зрительной стимуляции).

Новейшие исследования с помощью методов визуализации позволяют утверждать, что в возникновении чувства влюблённости играют роль оба ядра. Существует биохимическая связь между половым влечением и влюблённостью - правда, пока это можно утверждать с осторожностью, ибо вне сканера магнитно-резонансного томографа влечение и влюблённость могут встречаться и по отдельности. Влюблённость очень часто сочетается с половым влечением, обратное же верно далеко не всегда. В противном случае можно было бы говорить о том, что любители порнографии всё время находятся в состоянии влюблённости.

Ключевую роль в возникновении влюблённости играет гормон окситоцин. Когда во время полового акта мужчина и женщина опьяняют друг друга, у них обоих происходит мощнейший выброс окситоцина. Действие этого гормона сравнимо с действием опиатов: он возбуждает, опьяняет и одновременно успокаивает.

После опытов с мышами-полёвками окситоцин был посвящён в "гормоны верности", или в "гормоны привязанности". В отличие от вырабатывающих меньше окситоцина горных мышей степные полёвки моногамны. Американсике учёные под руководством Томаса Инзела, директора знаменитого исследовательского центра "Yerkes regional primate research center" при университете Атланты, нарушили счастливую семейную идиллию полёвок введением веществ, блокирующих действие окситоцина. С супружеской верностью тотчас было покончено - полёвки стали такими же гулёнами, как и их горные родственники. При том, что степные полёвки теперь демонстрировали "неразборчивое половое влечение", введение вазопресина (вещества сходного с окситоцином) горным мышам сделало из них примерных отцов и матерей семейств.

Влияние рецепторов окситоцина на стремление к привязанности и на способность к ней у человека представляется сегодня в высшей степени вероятным. Например, психолог Сет Поллак из калифорнийского университета в Монтеррее показал, что уровень окситоцина у детей из сиротских приютов ниже, чем у детей, растущих в семьях с любящими родителями. Окситоцин, если можно так выразиться, является долгосрочным цементирующим веществом. У матерей окситоцин вызывает родовые схватки, повышает приток молока и усиливает привязанность к ребёнку. У пар он обеспечивает переход первого сексуального переживания в длительну. привязанность.

Относительно независимо от окситоцина в мозге влюблённых работают другие центры и биохимические "боевые отравляющие вещества".
Первыми подозреваемыми являются: поясная кора, участок, имеющий отношение к концентрации внимания; мезолимбическая система, которую называют ещё центром вознаграждения; фенилэтиламины вызывают чувство воодушевления. Присутствуют тут и давние, можно сказать традиционные, подозреваемые (см. главу "Влюблённый мистер Спок"

: норадреналин вызывает возбуждение, а допамин - эйфорию. Уровень этих веществ повышается, а уровень усыпляющего серотонина снижается, что гарантирует известную невменяемость. К тому ещё добавляются приличные дозы собственных оглушающих веществ - эндорфина и кортизона. Спустя некоторое время этот всплеск проходит.

Трёхлетняя влюблённость считается максимальной продолжительностью чувства, но в среднем влюблённость длится от трёх до двенадцати месяцев. Согласно международной статистике, наибольшее число разводов приоисходит на четвёртом году супружеской жизни. Щербинки, которых раньше не замечали, теперь просто лезут в глаза. Биохимическим спасителем семьи остаётся один окситоцин.

Так что же можно сказать о любви? Что нового мы узнали в промежутке между окситоциновыми рецепторами и "самоутверждением в глазах другого"? Где между мозгом и выводами Лумана находится истина?

Всё новое возбуждает, всё удивительное стимулирует - как негативно, так и позитивно. Невероятное возбуждает сильнее, чем вероятное. Неопределённость раздражает как в хорошем, так и в плохом. В этом пункте наука о мозге и теория систем едины.

"Абсолютно нормальная невероятность" - это любовь, как в биохимическом, так и в социологическом смысле. Это исключительный чувственный опыт, определяемый жёстким биохимическим паттерном и известными социологическими кодексами. Наш мозг боится скуки; похоже, уже по этой причине он любит любовь.

Нет потому ничего более подозрительного, чем надевшее безобидную маску христианское требование, которое известный евангелический священник Дитрих Бюнхефер однажды сформулировал так: "Любовь ничего не требует от другого. Она делает всё ради другого". Но тогда можно сросить: "С какой целью?" Если верно, что любовь - это представление себя в глазах другого, то в её отражении мы, при всей нашей предполагаемой самоотверженности, видим самый волнующий для нас образ - самих себя.

Кто или что есть "мы сами", мы таким способом не узнаем. Но наша самость, да по-другому и быть не может, имеет прямое и непосредственное отношение к решениям, которые мы принимали и принимаем в нашей жизни, ибо решения, повторим вслед за Луманом, - это различие, каковое жизнь каждый раз проводит по-разному.

ЛЮБОВЬ

» 27/02/2014, 12:54, Терентий

Я ещё про зеркальные нейроны не прочитал, а уж остеопороз навалился...

--------------------

Небо — как колокол, Месяц — язык, Мать моя — родина, Я — большевик.(с)

» 25/08/2014, 10:44, Меф

К вопросу о языках, вежливости и замечательном итальянском. Первое что попалось в Гугле по запросу о вашей милости и Lei

Вежливость по-итальянски: tu и Lei

Впервые приехав в Италию, я в первый же день обнаружил, что мне говорят «ты» (tu) намного чаще, чем в России. Из чего я быстро сделал вывод, что итальянцы — народ открытый, всякие языковые формальности им несвойственны, и я могу безбоязненно обращаться на «ты» к незнакомым людям. Правда ли это или нет, я не знаю до сих пор.

Большинство итальянцев утверждает, что обращение на «tu» (ты) вполне нормально между собеседниками моложе сорока. С другой стороны, пару раз меня одергивали и просили говорить «Lei». Поэтому для себя я вывел такое правило: с молодыми людьми, с которыми меня хотя бы что-то объединяло (с соседями по общежитию, коллегами по работе или однокурсниками), я использовал «tu». А к незнакомцам, чтобы не попасть впросак (fare una brutta figura), я все-таки обращался на «Вы».

Надо сказать, в Древнем Риме дела обстояли проще: все обращались друг к другу на «ты» (tu) — от рабов до императоров. Необходимость разделения между «уважительным» и «неуважительным» обращением появилась только в Средневековье.

Именно оттуда происходит норма современного вежливого обращения — местоимение «Lei», которое буквально значит «она», только пишется с большой буквы. То есть, когда мы спрашиваем по-итальянски «Куда Вы идете?» мы буквально говорим «Куда Она идет?». Почему так получилось?

В Средние века для обращения к высопоставленным лицам использовались сочетания вроде «la Vostra Eccellenza» (Ваше превосходительство), «la Vostra Signoria» (Ваше благородие) и «la Vostra Merce» (Ваша милость). Заметим, что слова «eccelenza», «signoria», «merce» — женского рода. Поэтому их можно для краткости заменить на местоимение женского рода «она». Вот так со временем вместо «Куда идет Ваша милость?» и стали говорить «Куда Она (ваша милость) идет?». Похожее изменение имело место в испанском языке, где вежливое «Usted» также произошло из сочетания «vuestra merced».

Соответственно, при обращении к группе уважаемых господ взамен «Ваших милостей» и «Ваших светлостей» стало использоваться местоимение «Loro» (они). Эту форму до сих пор можно встретить в учебниках, но в реальной жизни она совершенно не нужна. Если вас, конечно, не пригласили на прием к Папе Римскому. А так к нескольким людям принято обращаться на «voi» (вы).

В официальных приглашениях изредка используется сокращение «la S.V.» — «la Signoria Vostra» (ваше благородие) — то есть, то самое выражение, которому «Lei» обязано своим происхождением. Столь же редко вместо «Lei» используется старое местоимение «Ella» (она) — хотя именно так дети обращаются к учителю в начальной школе.

На юге страны и среди пожилых людей до сих пор популярно вежливое обращение на «voi», аналог русского «вы» и французского «vous». До конца девятнадцатого века оно было фактически нормой в литературе. Например, у Карло Коллоди в «Пиноккио» вежливое «Lei» не встречается ни разу. К началу XX столетия «voi» постепенно уходит на второй план, чтобы ненадолго возродиться при фашистах. Вероятно, Муссолини не нравилось «благородное происхождение» обращения на «Lei». Но как только он умер, «voi» снова забылось, а «Lei» было восстановлено в правах.

Подводя итоги, можно сказать, что единственное различие, актуальное для разговорного языка, — это различие между «tu» и «Lei». Все остальные формы вежливого обращения (voi, Ella, Loro, la S.V.) врядли когда-либо пригодятся в жизни.

И, наконец, несколько практических советов:

Если вам до сорока и вы обращаетесь к кому-то одного возраста с вами или младше вас, в 90% случаев можно говорить «tu». А при любом сомнении лучше на всякий случай спросить: «Diamoci del tu?» (Будем на ты?);
Вежливое «Lei» чаще пишется с большой буквы, чтобы отличить его от простого «lei» (она). Это касается и косвенных падежей, например: «ArrivederLa!». Но в современном языке это правило уже не считается обязательным;
Обращаясь к человеку на «Lei», вместо обычного дружеского приветствия «Ciao!» лучше говорить «Buongiorno!» или «Salve!». Иначе получится мешанина вроде русского «Привет, профессор!».

Андрей Логутов, эксперт ItalyNews.ru,
методист Клуба иностранных языков Soho-Bridge
http://www.italynews.ru/material_5919.html

И музыки НЕМНОГО - просто прусь с утра сегодня от этой вещи (плеер прямо на странице) - http://megalyrics.ru/lyric/akvarium/utkina-zavod.htm
дай бог, кому-то тоже понравится и утро будет более положительным.

» 20/09/2014, 12:55, Меф

Агамбен Дж. «Профанации» ()

Магия и счастье

Беньямин сказал однажды, что первый опыт о мире, который получает ребёнок, это не что иное, как: «взрослые сильнее, но они не способны к волшебству». Утверждение, сделанное под воздействием дозы в двадцать миллиграммов мескалина, но из-за этого не менее точное. Вероятно, и в самом деле та неодолимая грусть, в которую впадают иногда дети, происходит от этого знания о невозможности волшебства.

То, чего мы можем достичь благодаря нашим заслугам и нашему трудолюбию, в действительности не может принести нам истинного счастья. Только магии такое под силу. Эта мысль не ускользнула от детского гения Моцарта, который в письме к Буллингеру точно заметил про тайную солидарность магии и счастья:
«Жить хорошо и жить счастливо — две вещи разные, и второе без доли волшебства со мной определённо не случится. Для этого должно произойти нечто поистине сверхъестественное».

Детям, как и героям сказок, прекрасно известно: чтобы быть счастливым, необходимо посвятить в свои замыслы джинна в бутылке, держать дома осла, какающего монетами, или курицу, несущую золотые яйца. И во всяком случае, знание точного места и верного заклинания стоят гораздо большего, нежели кропотливая работа для достижения цели. Волшебство как раз и означает, что никто не может быть достоин счастья, и что, как знали ещё древние, счастье по человеческим меркам — это всегда hybrid, всегда самонадеянное и неумеренное желание. Но если у кого-то выйдет оседлать фортуну при помощи обмана, если счастье зависит не от него самого, а от заколдованного ореха или от «сезам, откройся!», то тогда и только тогда он может в самом деле считать, что достиг блаженства.

Против этой детской мудрости, которая утверждает, что счастье не есть то, что можно заслужить, мораль всегда выдвигала возражения. И делала она это словами философа, который меньше любого другого улавливал разницу между жизнью достойной и жизнью счастливой. «Блаженство есть удовлетворение всех наших склонностей», — пишет Кант и далее говорит о «законе, который советует, что нужно делать, чтобы быть лишь достойными блаженства». Но с тем счастьем, которого мы можем быть достойны, мы (или ребёнок в нас) не знаем, что, собственно, делать. Какая катастрофа, если женщина нас любит, потому что мы это заслужили! И что за скука — счастье как приз или компенсация за хорошо сделанную работу!

Что узы, связывающие волшебство и счастье, не просто вне морали, что они могут, наоборот, свидетельствовать о высшей этике, демонстрирует античная максима, согласно которой тот, кто заметил, что счастлив, уже перестал быть таковым. То есть счастье находится со своим субъектом в парадоксальных отношениях. Тот, кто счастлив, не может знать об этом,субъект счастья не есть субъект, не имеет форму сознания, даже самого совершенного. И здесь магия проявляет свою исключительность, она единственная разрешает человеку назваться или признать себя счастливым.

Кто наслаждается чем-то по волшебству, избегает hybris, кроющегося в осознании счастья, потому что счастье, об обладании которым он всё же знает, в определённом смысле — не его. Так Юпитер, который соединился с прекрасной Алкменой, приняв образ её супруга Амфитриона, наслаждается ею не как Юпитер. И ещё менее как Амфитрион, несмотря на видимость. Его радость целиком принадлежит чарам, и он наслаждается осознанно и исключительно только тем, что досталось ему окольными путями магии. Только заколдованный может с улыбкой сказать «я», и действительно заслуженным может быть только то счастье, которое нам и не снилось заслужить.

Таков основной аргумент в пользу заповеди, что на земле имеется одна единственная возможность счастья: верить в божественное и не стремиться достичь его (в ироническом варианте, в одном из разговоров Кафки с Яноухом, это утверждение, что надежда есть, но не для нас). Этот аскетический, по видимости, тезис станет понятным, только если мы поймём смысл этого «не для нас». Не о том речь, что счастье зарезервировано за другими (счастье как раз и означает: для нас), но что оно нас настигает лишь в точке, в которой не нам было предназначено, было не за наш счёт. А именно: за счёт магии. Вот тогда-то, когда мы вырываем его у судьбы, оно полностью совпадает с нашей уверенностью в способности к волшебству, с жестом, каким мы рассеиваем раз и навсегда детскую грусть.

Если это так, если нет иного счастья, чем ощущение в себе способности к волшебству, тогда становится ясным загадочное определение, данное магии Кафкой, когда он написал, что если назвать жизнь правильным именем, она придёт, потому что «вот тайна волшебства — оно не творит, а взывает». Это определение согласуется с древней традицией, которой каббалисты и чародеи скрупулёзно следовали во все времена — согласно ей, магия, по существу, есть наука о тайных именах. Любая вещь, любое сущее имеет якобы, кроме своего объявленного имени, некое скрытое имя, на которое не может не откликнуться. Быть магом означает знать и вызывать эти архиимена. Отсюда нескончаемые списки имён — дьявольских или ангельских, — с чьей помощью чародей обеспечивает себе господство над силами духов. Тайное имя есть для него лишь знак власти над жизнью и смертью создания, которое его носит.

Но есть другая, более светлая традиция, согласно которой тайное имя — не столько знак порабощения вещи словом мага, сколько, скорее, монограмма, санкционирующая её освобождение от языка. Тайное имя было именем, которым создание было наречено в Эдемском саду, и при его произнесении явные имена, всё вавилонское столпотворение имён — разбивается вдребезги. Потому, согласно этому учению, волшебство взывает к счастью. Тайное имя — это на самом деле жест, возвращающий создание к невыраженному. В конечном счёте, волшебство есть не познание имён, а жест, расколдовывание имени. Поэтому ребёнок радуется больше всего, когда изобретает свой тайный язык. Его грусть происходит не только от незнания магических имён, сколько от того, что ему не удаётся избавиться от имени, которое было ему навязано. Стоит лишь этому получиться, стоит лишь придумать новое имя, как ребёнок уже сжимает в руках пропуск, ведущий его к счастью. Иметь имя значит быть виновным. Правосудие, подобно волшебству — безымянно.
Лишённое имени, блаженное создание стучится в дверь страны магов, говорящих только жестами.

...

Лучшие шесть минут в истории кино

Санчо Панса входит в кинотеатр одного провинциального города. Ищет Дон-Кихота и видит его сидящим в другом конце зала и уставившимся в экран. Зал почти полон, галёрка до отказа забита шумящими детьми. После нескольких бесполезных попыток добраться до Дон-Кихота, Санчо неохотно усаживается в партер рядом с девочкой (Дульсинеей?), которая предлагает ему леденец на палочке.
Сеанс начался, это костюмированный фильм, по экрану мчатся вооружённые всадники, внезапно появляется женщина, она в опасности. Дон-Кихот мгновенно вскакивает, выхватывает меч из ножен, бросается на экран, и его удары начинают рассекать ткань. На экране снова появляются женщина и всадники, но чёрная дыра, прорванная мечом Дон-Кихота, расширяется всё больше, неумолимо пожирая изображение.
В конце концов от экрана почти ничего не остаётся, виднеется только деревянный каркас, на котором он держался. Возмущённая публика покидает зал, но дети на балконе не перестают фанатично поддерживать Дон-Кихота.
Только девочка в партере смотрит на всё это с осуждением.

Что нам делать с нашими фантазиями? Любить их, верить в них до тех пор, пока они не развеются, фальсифицировать их (в этом, возможно, смысл фильмов Орсона Уэллса). Но когда они, в конце концов, оказываются пустыми, не удовлетворёнными, когда они дают понять, что ни на чём не основаны, — только тогда, когда их истинность обесценится, мы понимаем, что Дульсинея — спасённая нами — не полюбит нас.

Все темы | Ответить | Новая тема | Новый опрос

Страницы: (29) « Первая ... 27 28 [29] ( К 1-му непрочитанному )

« Предыдущая тема | Перечень тем | Следующая тема »

1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
0 Пользователей: