|
Еще мелькнула мысль, что "День номер 13" - это 13-й день по книге Ю.Семенова "Семнадцать мгновений весны" - это, кажется, получается 13.3.1945
Но ничего существенного не смог найти. Может быть, кто другой заметит...
Может быть день другой, да 27.01.2000 не укладываетя... Да и продовольственная программа... Горбачев всё же приходит на ум...
Хронология:
13.3.1945 (10 часов 31 минута)
Айсман пришел к Мюллеру не переодевшись, а он был грязен: сапоги
заляпаны глиной, френч промок - он долго бродил под дождем по Нойштадту,
отыскивая сестру пастора Шлага. По тому адресу, что был указан в деле, ее
не оказалось. Он обратился в местное отделение гестапо, но и там ничего не
знали о родственниках Шлага.
...
- Верить, что я не дам хода вашему прежнему рапорту. Всего лишь. И
продолжать работать. И знать, что скоро вам придется поехать в Прагу:
оттуда, может статься, вы вернетесь и к пастору, и к вашему верному другу,
с которым вы вместе лежали под бомбами в Смоленске. А теперь идите. И не
горюйте. Контрразведчик должен знать, как никто другой, что верить в наше
время нельзя никому - порой даже самому себе. Мне, правда, верить можно...
...
СВОЙ СО СВОИМ?
Когда Мюллеру доложили, что Штирлиц идет по коридору РСХА к своему
кабинету, он на мгновение растерялся. Он был убежден, что Штирлица схватят
где-нибудь в другом месте. Он не мог объяснить себе отчего, но его все
время не оставляло предчувствие удачи. Он, правда, знал свою ошибку, он
вспомнил, как повел себя, увидав избитого Холтоффа. Штирлиц конечно же все
понял, поэтому, считал Мюллер, он и пустился в бега. А то, что Штирлиц
появился в имперском управлении безопасности, то, что он неторопливо шел
по коридорам, раскланиваясь со знакомыми, вызвало в Мюллере растерянность,
и уверенность в удаче поколебалась.
...
13.3.1945 (11 часов 09 минут)
- Логично, - сказал Мюллер, выслушав Штирлица. - Ваша позиция с
физиком Рунге неколебима. Считайте меня своим союзником.
- Хвост, который вы пускали за черным "хорьхом" шведского дипломата,
был связан с этим делом?
...
...Мюллер выехал на место убийства Рольфа и Барбары вместе с самыми
лучшими своими сыщиками - он взял стариков, которые ловили с ним бандитов,
и национал-социалистов Гитлера, и коммунистов Тельмана и Брандлера в
двадцатых годах. Он брал этих людей в самых редких случаях. Он не
переводил их в гестапо, чтобы они не зазнались: каждый следователь гестапо
рассчитывал на помощь экспертов, агентов, диктофонов. А Мюллер был
поклонником Чапека - сыщики у этого писателя обходились своей головой и
своим опытом.
...
Штирлиц забарабанил в дверь кулаками, и дверь открылась, но у порога
стояли два охранника. Третий - Зигфрид - провел мимо камеры Штирлица
человека с парашей в руках. Лицо человека было изуродовано, но Штирлиц
узнал личного шофера Бормана, который не был агентом гестапо и который вел
машину, когда он, Штирлиц, говорил с рейхсляйтером канцелярии.
- Срочно позвоните группенфюреру Мюллеру. Скажите ему - я вспомнил! Я
все вспомнил! Попросите его немедленно спуститься ко мне!
...
13.3.1945 (16 часов 11 минут)
К Шелленбергу позвонили из группы работы с архивом Бормана.
- Кое-что появилось, - сказали ему, - если вы приедете, бригадефюрер,
мы подготовим для вас несколько документов.
- Сейчас буду, - коротко ответил Шелленберг.
Приехав, он, не раздеваясь, подошел к столу и взял несколько листков
бумаги.
Пробежав их, он удивленно поднял брови, потом не спеша разделся,
бросив пальто на спинку стула, и сел, подломив под: себя левую ногу.
Документы были действительно в высшей мере интересные. Первый документ
гласил: "В день "X" подлежат изоляции Кальтенбруннер, Поль, Шелленберг,
Мюллер". Фамилия "Мюллер" была вычеркнута красным карандашом, и Шелленберг
отметил это большим вопросительным знаком на маленькой глянцевитой
картонке: он держал пачку таких глянцевитых картонок в кармане и на своем
столе - для пометок. "Следует предположить, - говорилось далее в
документе, - что изоляция вышеназванных руководителей гестапо и СД будет
своеобразной акцией отвлечения. Поиски изолированных руководителей,
отвечавших за к о н к р е т н ы е проблемы, будут владеть умами всех тех,
кому это будет выгодно, - как с точки зрения оперативной, так и
стратегической устремленности".
...
13.3.1945 (17 часов 02 минуты)
- Что-нибудь случилось? - спросил Штирлиц, когда Мюллер вернулся в
подземелье. - Я отчего-то волновался.
- Правильно делали, - согласился Мюллер. - Я тоже волновался.
...
- Да, да! Отдаю себе отчет! Тут нет аппаратуры прослушивания, а вам
никто не поверит, передай вы мои слова, - да вы и не решитесь их никому
передавать. Но себе - если вы не играете более тонкой игры, чем та,
которую хотите навязать мне, - отдайте отчет: Гитлер привел Германию к
катастрофе. И я не вижу выхода из создавшегося положения. Понимаете? Не
вижу. Да сядьте вы, сядьте... Вы что, думаете, у Бормана есть свой план
спасения? Отличный от планов рейхсфюрера? Люди Гиммлера за границей под
колпаком, он от агентов требовал дел, он не берег их. А ни один человек из
бормановских германо-американских, германо-английских, германо-бразильских
институтов не был арестован. Гиммлер не смог бы исчезнуть в этом мире.
Борман может. Вот о чем подумайте. И объясните вы ему - подумайте только,
как это сделать тактичнее, - что без. профессионалов, когда все кончится
крахом, он не обойдется. Большинство денежных вкладов Гиммлера в
иностранных банках - под колпаком союзников. А у Бормана вкладов во сто
крат больше, и никто о них не знает. Помогая ему сейчас, выговаривайте и
себе гарантии на будущее, Штирлиц. Золото Гиммлера - это пустяки. Гитлер
прекрасно понимал, что золото Гиммлера служит близким, тактическим целям.
А вот золото партии, золото Бормана, - оно не для вшивых агентов и
перевербованных министерских шоферов, а для тех, кто по прошествии времени
поймет, что нет иного пути к миру, кроме идей национал-социализма. Золото
Гиммлера - это плата испуганным мышатам, которые, предав, пьют и
развратничают, чтобы погасить в себе страх. Золото партии - это мост в
будущее, это обращение к нашим детям, к тем, которым сейчас месяц, год,
три года... Тем, кому сейчас десять, мы не нужны: ни мы, ни наши идеи; они
не простят нам голода и бомбежек. А вот те, кто сейчас еще ничего не
смыслит, будут рассказывать о нас легенды, а легенду надо подкармливать,
надо создавать сказочников, которые переложат наши слова на иной лад,
доступный людям через двадцать лет. Как только где-нибудь вместо слова
"здравствуйте" произнесут "хайль" в чей-то персональный адрес - знайте,
там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение! Сколько вам лет
будет в семидесятом? Под семьдесят? Вы счастливчик, вы доживете. А вот мне
будет под восемьдесят... Поэтому меня волнуют предстоящие десять лет, и,
если вы хотите делать вашу ставку, не опасаясь меня, а, наоборот, на меня
рассчитывая, попомните: Мюллер-гестапо - старый, уставший человек. Он
хочет спокойно дожить свои годы где-нибудь на маленькой ферме с голубым
бассейном и для этого готов сейчас поиграть в активность... И еще - этого,
конечно, Борману говорить не следует, но сами-то запомните: чтобы из
Берлина перебраться на маленькую ферму, в тропики, нельзя торопиться.
Многие шавки фюрера побегут отсюда очень скоро и - попадутся... А когда в
Берлине будет грохотать русская канонада и солдаты будут сражаться за
каждый дом - вот тогда отсюда нужно уйти спокойно. И унести тайну золота
партии, которая известна только Борману, потому что фюрер уйдет в
небытие... И отдайте себе отчет в том, как я вас перевербовал - за пять
минут и без всяких фокусов. О Шелленберге мы поговорим сегодня на досуге.
Но Борману вы должны сказать, что без моей прямой помощи у вас ничего в
Швейцарии не выйдет.
...
РИТМ НЕСКОЛЬКИХ МИНУТ
Услыхав выстрелы на улице, Кэт сразу поняла: случилось страшное. Она
выглянула и увидела две черные машины и Гельмута, который корчился
посредине тротуара. Она бросилась обратно, ее сын лежал на ящике и
тревожно двигался. Девочка, которую она держала на руках, была спокойнее -
почмокивала себе во сне. Кэт положила девочку рядом с сыном. Движения ее
стали суетливыми, руки дрожали, и она прикрикнула на себя: "А ну, тихо!"
"Почему "тихо"? - успела подумать она, отбегая в глубь подвала, - ведь я
не кричала..."
Она шла, вытянув вперед руки, в кромешной тьме, спотыкаясь о камни и
балки. Так они играли в войну у себя дома с мальчишками. Сначала она была
санитаркой, но потом в нее влюбился Эрвин Берцис из шестого подъезда, а он
всегда был командиром у красных, и он сначала произвел ее в сестры
милосердия, а потом велел называть Катю военврачом третьего ранга. Их штаб
помещался в подвале дома на Спасо-Наливковском. Однажды в подвале погас
свет. А подвал был большой, похожий на лабиринт.
...
Они тогда шли по синему ущелью в горах: Гера Сметанкин, Мишаня
Великовский, Эрвин и она. Они еще тогда все время пели песню:
"Далеко-далеко за морем стоит золотая страна..."
Сначала в ущелье было жарко и остро пахло хвоей: леса там были синие,
сплошь хвойные. Очень хотелось пить, оттого что подъем был крутой - по
крупной и острой гальке, а воды не было, и все очень удивлялись, ведь по
этому ущелью они должны были выйти на краснополянский снежник, значит, по
ущелью должен протекать ручей. Но воды не было, и только ветер шумел в
верхушках сосен. А потом галька пошла не белая, иссушенная солнцем, а
черная, а еще через десять минут они увидели ручеек в камнях и услыхали
далекий шум, а после шли вдоль синего потока, и все кругом грохотало. Они
увидели снег, и, когда поднялись на снежник, снова стало тихо, потому что
поток, вызванный таянием снегов, был под ними, и они поднимались все выше
и выше - в снежную тишину...
...
- Господа, любезно пообещавшие мне свою помощь, предупредили, что вы
имеете возможность каким-то образом связать меня с теми, от кого зависят
судьбы миллионов в Германии, - сказал пастор. - Если мы сможем приблизить
благородный мир хотя бы на день - нам многое простится в будущем.
...
13.3.1945 (20 часов 24 минуты)
У Кэт не было денег на метро. А ей надо было поехать куда-нибудь, где
есть печка и где можно раздеть детей и перепеленать их. Если она не
сделает этого, они погибнут, потому что уже много часов они провели на
холоде.
"Тогда уж лучше было все кончить утром, - по-прежнему как-то издалека
думала Кэт. - Или в люке".
...
АЛОГИЗМ ЛОГИКИ
Штирлиц сейчас ничего не видел, кроме шеи Мюллера. Сильная, аккуратно
подстриженная, она почти без всякого изменения переходила в затылок.
Штирлиц видел две поперечные складки, которые словно отчеркивали черепную
коробку от тела - такого же, впрочем, обитого, сильного, аккуратного, а
потому бесконечно похожего на все тела и черепа, окружавшие Штирлица эти
годы в Германии. Порой Штирлиц уставал от ненависти, которую он испытывал
к людям, в чьем окружении ему приходилось работать последние двенадцать
лет. Сначала это была ненависть осознанная, четкая: враг есть враг. Чем
дальше он втягивался в механическую, повседневную работу аппарата СД, тем
больше получал возможность видеть процесс изнутри, из святая святых
фашистской диктатуры. И его первоначальное видение гитлеризма как единой,
устремленной силы постепенно трансформировалось в полное непонимание
происходящего: столь алогичны и преступны по отношению к народу были акции
руководителей. Об этом говорили между собой не только люди Шелленберга или
Канариса - об этом временами осмеливались говорить даже гестаповцы,
сотрудники Геббельса и люди из рейхсканцелярии. Стоит ли так
восстанавливать против себя весь мир арестами служителей церкви? Так ли
необходимы издевательства над коммунистами в концлагерях? Разумны ли
массовые казни евреев? Оправдано ли варварское обращение с военнопленными,
особенно русскими? Эти вопросы задавали друг другу не только рядовые
сотрудники аппарата, но и такие руководители, как Шелленберг, а в
последние дни и Мюллер. Но, задавая друг другу подобные вопросы, понимая,
сколь пагубна политика Гитлера, они тем не менее этой пагубной политике
служили - аккуратно, исполнительно, а некоторые - виртуозно и в высшей
мере изобретательно. Они превращали идеи фюрера и его ближайших помощников
в реальную политику, в те зримые акции, по которым весь мир судил о рейхе.
Лишь только выверив свое убеждение в том, что политику рейха сплошь и
рядом делают люди, критически относящиеся к изначальным идеям этой
политики, Штирлиц понял, что им овладела иная ненависть к этому
государству - не та, что была раньше, а яростная, подчас слепая. В
подоплеке этой слепой ненависти была любовь к народу, к немцам, среди
которых он прожил эти долгие двенадцать лет. "Введение карточной системы?
В этом виноваты Кремль, Черчилль и евреи. Отступили под Москвой? В этом
виновата русская зима. Разбиты по Сталинградом? В этом повинны изменники
генералы. Разрушены Эссен, Гамбург и Киль? В этом виноват вандал Рузвельт,
идущий на поводу у американской плутократии". И народ верил этим ответам,
которые ему готовили люди, не верившие ни в один из этих ответов. Цинизм
был возведен в норму политической жизни, ложь стала необходимым атрибутом
повседневности. Появилось некое новое, невиданное раньше понятие
правдолжи, когда, глядя друг другу в глаза, люди, знающие правду, говорили
один другому ложь, опять-таки точно понимая, что собеседник принимает эту
необходимую ложь, соотнося ее с известной ему правдой. Штирлиц
возненавидел тогда безжалостную французскую пословицу: "Каждый народ
заслуживает своего правительства". Он рассуждал: "Это национализм
навыворот. Это оправдание возможного рабства и злодейства. Чем виноват
народ, доведенный Версалем до голода, нужды и отчаяния? Голод рождает
своих "трибунов" - Гитлера и всю остальную банду".
...
"Временщики - они живут своей минутой, а не днем народа. Нет, - думал
Штирлиц, - никакого путча они не устроят. Не люди они, а мыши. И погибнут,
как мыши, - каждый в своей норе..."
...Мюллер, сидевший в любимом кресле Штирлица, возле камина, спросил:
- А где разговор о шофере?
- Не уместился. Я же не мог остановить Бормана: "Одну минуту, я
перемотаю пленку, партайгеноссе Борман!" Я сказал ему, что мне удалось
установить, будто вы, именно вы, приложили максимум усилий для спасения
жизни шофера.
...
Мюллер нажал кнопку "стоп", оборвавшую слова Бормана, и попросил:
- Отмотайте метров двадцать.
- Пожалуйста. Я заварю еще кофе?
- Заварите.
- Коньяку?
- Я его терпеть не могу, честно говоря. Вообще-то я пью водку. Коньяк
ведь с дубильными веществами, это для сосудов плохо. А водка просто греет,
настоящая крестьянская водка.
- Вы хотите записать текст?
- Не надо. Я запомню. Тут любопытные повороты...
Штирлиц включил диктофон.
"Б о р м а н. Знает ли Даллес, что Вольф представляет Гиммлера?
Ш т и р л и ц. Думаю что догадывается.
...
В это время зазвонил телефон. Штирлиц заметил, как Мюллер вздрогнул.
- Простите, группенфюрер, - сказал он и снял трубку: - Штирлиц...
И он услыхал в трубке голос Кэт.
- Это я, - сказала она. - Я...
- Да! - ответил Штирлиц. - Слушаю вас, партайгеноссе. Где вас ждать?
- Это я, - повторила Кэт.
...
Через полчаса Штирлиц посадил в машину Кэт. Еще полчаса он мотался по
городу, наблюдая, нет ли за ним хвоста, и слушал Кэт, которая плача
рассказывала ему о том, что случилось с ней сегодня. Слушая ее, он
старался разгадать, было ли ее поразительное освобождение частью
дьявольской игры Мюллера или произошел тот случай, который известен
каждому разведчику и который бывает только раз в жизни.
...
14.3.1945 (06 часов 32 минуты)
Штирлиц гнал машину к границе, имея в кармане два паспорта: на себя и
свою жену фрау Ингрид фон Кирштайн.
...
|
